Творческая встреча

Разговоры за чашкой крепкого кофе не променять ни на что 

***

– Я вырос на хорошей музыке. Слышу только хорошую, при этом очень разную, классическую, этническую (моя любовь)…, харизматичную, в общем.

Дим, откуда это в тебе?
– В доме было много музыки. В детстве мы ездили с мамой покупали пластинки. Армстронг, Фицжеральд, Синатра… Слушали. Семья такая, меломаны. Все из детства. Потом, конечно, воспитываешь уже себя сам, и вкусы, и понимание.

А как ребенком ты мог понять какая музыка хорошая?
– Мама говорила. «Это хорошая музыка, эта – нет».

И ты верил всему, что она говорит?
– Нет, конечно. Вертинский, например, был отложен сразу, на много лет. Скучно. Не понятно. Нет энергии… Потом я к нему вернулся, когда дорос до его понимания. Смог заглянуть чуть-чуть, в глубину.

Тебе было тогда лет 25?
– Нет, восемнадцать…»

***

Дим, много было написано про твои концерты, и особенно раньше пресса пестрила такими красками как “на грани фола”, “скандальная музыка”, “эпатаж”. Я, например, не вижу сейчас эпатажа в твоих выступлениях. Это значит, что ты изменил свой образ или это оценки некоторых журналистов, и ты сам не видишь себя эпатажным?

-……С одной стороны, я, конечно, меняюсь…. Глупо же выглядеть одинаково на сцене все двадцать с лишним лет.
С другой… что назвать эпатажем? Я бы сказал – неожиданный, где-то непредсказуемый… Это особенно видно на публике, которая видит меня впервые. Они не знают, куда пришли, что здесь получат…
А по отношению к традиционной музыке, к русскому шансону, например, да, эпатаж. Или на концерте Филиппа Киркорова зрителей может восхитить свет, спецэффекты, костюмы, но от артиста они знают что ждать. А на моих, особенно для новых людей, происходят абсолютные откровения. Разрыв шаблона, понимаешь?
Возможно, это тоже эпатаж, в некотором смысле. Раздвинуть рамки. Мне хочется, чтобы люди после концерта стали чуть-чуть ….. свободнее, что ли. Почувствовали себя такими, какими они были в детстве, свободными, открытыми. Эпатаж – это не всегда скандал, это не синонимы, как я это вижу.

***

Дим, а публику нужно воспитывать? В музыкальном отношении…
– Хороший вопрос…. Я думаю, да. Подтягивать, приподнимать… Иначе, как? Хорошие музыканты, в некотором роде, проповедники. Ищешь, ищешь, наполняешься… потом нужно передать…
Но иногда публика не готова. Все что сложнее, чем люди слышат из всех колонок вокруг себя, – спасибо, не надо, не будем слушать. На одном из концертов мне кричали – Лепса давай. Нет, так не пойдёт.
Так по миллиметру, шажками… Конечно, воспитывать.

А тебя публика воспитывает?
– Сейчас – уже не очень. То ли время такое… Сложное.
Но идти на поводу и выдавать легкоусваеваемый плохой продукт – это опасный путь, не правильный.

***

Про выбор профессии:
– Я думаю, что актёрство моё – из Харькова, из детства, от бабушки. Она была актрисой. Мы с мамой приходили к ней в кукольный театр – я помню какие-то ковры, люди ходят, закулисье, уютно очень. Красивое солидное заведение. А еще я помню: зима, минус 15 градусов, а в парке играет оркестр. Я стоял час, два, и слушал. Уже трубач подходил и спрашивал: «Простите, а с ребёночком всё нормально?» Видимо, у меня было очень нелепое лицо, но очень хотелось на сцену.
А в двенадцать лет я утвердился в том, что хочу быть артистом. Родители отнеслись к этому как к данности. По одной линии дед, супруг бабушки-актрисы, был директором ДК им. Сталина. Мама хотела стать актрисой, а папа писал стихи, общался с харьковской богемой. У второго деда, который работал в облисполкоме, тоже постоянно какие-то тусовки собирались. Бабушка, правда, не хотела, чтобы я стал артистом, но когда я поступил, очень гордилась.

Почему решено было поступать в Питере, а не в Харькове?

– На кукольное отделение, куда могли взять вообще без проблем, мне нельзя было идти. Ширма в кукольном театре – 1 метр 76 сантиметров, а у меня рост – 1,86. А почему Питер, а не Москва? Потому что Питер дальше: до Москвы 12 часов ехать, а до Питера 26. Интереснее казалось! Романтика…

Ты помнишь свой номер на вступительном экзамене?

– Я выучил Жванецкого с пластинки и рассказывал голосом Карцева. Потом, естественно, Гоголя – своего любимого человека. Пел какую-то русскую народную песню. Это был 88-й год, все пели Цоя, Гребенщикова – «Этот поезд в огне». А я как затянул! Смешно было

***

Дим, а как песня на твоих выступлениях превращается в спектакль?

-Так это и есть спектакль. В тех песнях, что я пою, всегда есть драматургия. Так ее автор придумал. А потом…., я ж не знаю, это я так слышу. Вот песня “Шумел камыш”. От мужского лица она совсем иначе звучит, трагическая история для женщин, а для мужчин звучит смешно. Совсем другой угол.

Ты передаешь это настроение через актерские приемы?

-Через музыку ещё. “Бабочка и пчела”, например, это еврейская свадьба. И это слышно. Вообще, этническая музыка невероятно выразительна. Такие удивительные ритмы, что песня приобретает дополнительные краски, а иногда и новый какой-то смысл, новую драматургию. Чего, мне кажется, в ней не было. А может и было, просто мы не слышали…

***

Дим, а как ты так легко смешиваешь ингредиенты в своих песнях и аранжировках. В русские песни вплетается танго или латино. В спектакле “Утесов” звучит Равель, старинный городской романс и Шостакович…. Тебе не кажется такое вольное обращение с жанром слишком смелым?

– Ты понимаешь, жанров, как бы, нет. Это обычные условности. Музыкальный жанр – это просто некоторый ориентир, навязанный где-то нам снаружи… Вот такой забор, он поставлен там и я даю тебе ориентир, иди туда, за забор повернешь, там дырка… А на самом деле, забор сквозной, границ нет, за ним такой же воздух, или дождь. Ну, и так далее.
Или улицы называют как-то, чьи-то именами, не только для того, чтобы увековечить чье-то имя, а чтобы мы ориентировались, широкая улица, близко, дальше .
Музыка есть хорошая и плохая. Без жанров, без условностей. И люди сами заковывают ее в цепи, присваивая некую условность, жанр. И тогда есть искушение сказать – “Я не люблю классику” или “Я не понимаю джаз”, даже не слушая этой музыки, не пытаясь разобраться.
Поэтому это даже не моя смелость или вольность. Просто музыка хорошая и мне кажется такое ее сочетание логичным, интересным. Может, я и ошибаюсь…

***

Дим, как ты сам считаешь, что твои зрители открывают в тебе…?
– Да это они в себе открывают. Я здесь ни при чем. Я даю им только хороший материал, живую музыку, классные аранжировки, свое восприятие и свои открытия. Я просто делюсь. А открывают -то они. И в себе.

Я же любую песню прежде чем спеть, по крупицам ее разбираю, на ниточки раскладываю, потом ниточки на ворсинки распушиваю. Ищу и нахожу такие глубины, что мне хочется этим делиться.
И потому публика радуется, что услышали то, чего раньше не слышали в этой песне. Вот “Солнечный круг”, например, для кого-то детская песня (как и спел ее когда-то детский хор ЦТ). А кто-то плачет. Потому что она про страх. А она и вправду про страх. И войны сейчас вокруг полно. И как этот страх победить в себе.
И эти маленькие открытия вдруг становятся таким инсайтом, столько сил дают. Это я про себя говорю, но и у некоторых зрителей, может, это также происходит?

***

Дим, ты ведь такой увлекающийся человек, такие разные у тебя песни-спектакли. Наверное, что то захватывает, потом остываешь, перебрасываешься на другое…. И в музыке…

– Стоп. У меня вообще очень мало вещей, которые я начал и не закончил. Бывает, что очень трудно идёт, да, не всегда быстро. Я когда делал “Желтый ангел” я засыпал за клавиатурой, не сразу находилось то созвучие, которое я слышал где-то глубоко. Но когда все совпало, нашлось, улеглось, оно и есть правильное, поэтому и “держится” много лет уже.

Критики говорят, что твоя “версия” – это лучшее исполнение “Желтого ангела”.

– Я не знаю. Но в песне ОЧЕНЬ много всего. И боль, страх, и страсть, безумие, фейерверк кабаре, смертельная усталость… Она такая …. актерская. И музыка как костюм для актера, костюмы, много, целый спектакль. Много ритмов, переходов, и джаз, и романс, и кабаре, Лайза Миннелли… бесконечная глубина. Как и во всем Вертинском.

***

Что для тебя самое важное в жизни, в творчестве, к примеру…?

– Я всё ещё в поиске истины. Нет, я прекрасно понимаю, что самая сложная вещь – иметь совесть. И оставаться совестливым человеком, чувствовать границу, где ещё можно перейти, очень не простая штука. Москва ведь тоже может «занести». Деньги – огромный соблазн. А деньги без совести – величайший соблазн.

Совесть, друзья, родные, семья… самые тёплые вещи, которые есть. Это истинные ценности, безусловно. Всё остальное – чушь собачья, на самом деле.

И даже профессия. Профессия – как та планка, которую я ставлю сам для себя. Очень жаль, что из-за вынужденных подмен пока получается так: та планка, которую я ставлю, и ещё многие артисты ставят в России, она не видна и не понятна другим. Вот встречаешься с артистом, делишься чем-то важным, а он говорит: «Брось, приятель, это никому не надо. Выше – никому не надо. Лучше попроще». Но это ведь ещё не значит, что ты по-настоящему развился. То есть, если ты дальше летишь – всё, тебя уже не видно, это космос. Для западных артистов такой «космос» – это просто… ну как, если ты копаешься в огромном мешке – и хочется доковыряться до дна, как в детстве. А вдруг там самый интересный подарок лежит!

Среди музыкантов тоже есть совестливые, интересные, воспитанные, культурные. С некоторыми делали мы что-то совместное, с некоторыми не делали. Это всё люди, с которыми я дружу, общаюсь. И я счастлив, что они есть. Мне не стыдно за них при общении. В каких бы проявлениях они себя ни показывали, эти люди высокопрофессиональные и точно знают, что делают.

***

 – Дим, почему те песни из твоего репертуара, которые уже звучали раньше из уст других исполнителей, ты поешь не так. Да, это другие музыкальные обработки, другой подход…

– Да потому что автор уже все сказал, и в этих песнях значительно больше смыслов, юмора, историй, характеров, чем нам может показать один исполнитель. Я их иногда даже не откапываю, они на поверхности, вот, бери, показывай. А мы так …. не слышим, что ли. Через фарс много понять можно.
И себя, своё отношение, в том числе.

***

Дим, а артисту нужно расти?
– Конечно, что за вопрос.
Зачем?
– Понимание того, что я уже чего-то достиг мгновенно воздвигает стену впереди. И дальше уже не пройти. Пытаешься подпрыгнуть, понимаешь что для прыжка не хватает роста, ресурсов, денег, элементарно. Я знаю как сделать настоящее шоу, например. Единый организм – образ, голос, свет, звук, визуальная картинка, энергия… Когда сносит башку, когда зритель не понимает отчего его так завораживает, гипнотизирует, он забывает о времени, о своих проблемах… Я понимаю, что только на собственной энергетике этого не сделать, нужны другие ресурсы, другая профессиональная работа тоже.

Можно искать какие то обходные пути этой стены, это тоже своего рода рост. Смешение стилей, жанров, образов, другие музыканты… Получается совсем другой “продукт”. Только смешивать надо очень аккуратно и бережно. Из одних и тех же продуктов можно сделать южный борщ или мясо по-бургундски, …. или помои.
Я постоянно в этом процессе приготовления чего-то. И хочется, чтобы это было вкусно, профессионально. Но поскольку концерты это живое искусство, без фонограмм, не прикроешься. Растешь каждый концерт. Волнуешься каждый концерт. Каждый раз по разному.
Пробую другие проекты создавать. Много слушаю, пишу, придумываю, проигрываю, ищу кто бы это мог сыграть более точно…
Рост, не рост, не важно. Движение. Без него нельзя.

 

***

–  Дим, а твой зритель всегда понимает твои музыкально-театральные, “кабаречные” формы, что ты предлагаешь?

– Не все, конечно….. Но МОЙ зритель понимает. А потом, видишь ли, я в каждой песне стремлюсь к выработке такой формы, которая стирает границы, где непонятно то ли спектакль, то ли концерт, то ли музыкант, то ли актер, то ли зритель, то ли слушатель. Но, в любом случае, проникновение этой музыки настолько аккуратное и вкрадчивое, что зритель не понимает каким образом это произошло. Эта естественность и есть самое важное. Это и ценно.

 

***

-Дим, Успех для тебя это что?

– У меня нет цели быть успешным. Есть цель быть услышанным, и понятым. И это гораздо больший успех. Успех это же очень абстрактно, он приходит или не приходит.

Ты хочешь сказать, что для тебя не важно, наполнен ли зал, или что хочет слышать зритель, или не хочет слышать, нравится ему твоя музыка или нет?

– На счёт зала, конечно важно. Но заигрывать с публикой – это опасная история. Заигрывать – это давать то, что они хотят, такого жанра, который они хотят. Хотят, чтобы ты танцевал – танцуй.
Ты можешь потеряться в этом. Поэтому надо делать так, чтобы не было компромиссов. Если какой-то материал “не мой”, не прилип я к нему, не прогнал по клеткам, ничего не получится. и я готов меняться в профессиональном смысле, но не готов в личностном. В угоду зрителю.

 

***

Дим, ты прекрасно двигаешься на сцене. Так органично, естественно. Это часть образа твоих героев?

– Образа? Я не знаю. Я всегда смотрю на пластику животных, людей… Вот заметь, как двигаются дети, подростки… так неподдельно красиво, свободно.
А взрослые люди безумно зажаты.Нельзя громко разговаривать в “общественных местах”, нельзя широко жестикулировать, в самолете невозможно поставить локти и протянуть ноги – нельзя. В квартирах слышимость такая, что нельзя петь, соседи нажалуются…. Все нельзя.
Внутри меня все ещё сидит детство такое, когда можно.
И эта свобода избавляет от комплексов, в обратку идём.

***

Дим, а что тебя привлекает в джазовых артистах?

– Ты понимаешь, они абсолютно все шоумены. Джаз как музыка для них это легко, это так, правой пяткой. Это мы корпим: “Джаз – это искусство, это серьезно… Это же надо такие-то ритмы и на клавиши нажимать… ты не умеешь… положи трубу, не играй”.
А они с этим рождались, видимо, и следующий шаг – это как преподнести, как показать то, что ты уже умеешь.
Как только появилась возможность увидеть записи каких-то джазовых концертов (а это было в начале девяностых, до этого я только слушал), я убедился, что все величайшие джазовые исполнители – шоумены.
И когда на джазовом фестивале на пресс-конференции меня спросили: “Что вы здесь делаете, на нашем джазовом фестивале?”, то я ответил: “Я – шоумен. А это часть джаза”.

И такая свобода и некоторый наив меня в них и привлекают.

***

Дим, ты же молодой, современный, почему твоя любовь именно “старая” музыка? Какие-то оркестры, биг бенды?

– Старая музыка? Потому что она просто великолепна. Она не тронута современным звуком. Нравится мне “нестройность” оркестров советских, оно такое живое все, настоящее. И я стараюсь слушать в основном именно живое исполнение, концерты, life-звучание. Я туда окунаюсь, в это живое.
Живой звук невозможно подретушировать, как электронную музыку… Девяностые годы, жуткие, подарили нам звучание синтетических саксофонов, скрипок, труб… Иногда даже невозможно разгадать что звучит. А живой звук – это все-таки живой инструмент, живой музыкант, который не робот, и который “не стройко”, а старается “стройко” вплетаться. “Растрепа” такая… Бабушка моя делала торт-растрепу, во все стороны… Все делали круглые коржи, а она – как получится. Вот как положили коржи – так и правильно. И торт получался всегда живой и вкусный.

***